Правовая определенность: принцип или явление?

Чимакадзе Ф.В.
аспирант кафедры теории права, государства и судебной власти
Российского государственного университета правосудия

Проблема поиска определенности в праве имеет существенное теоретико-правовое и практическое значение, поскольку именно с поиском определенности в праве зачастую связано возникновение юридических конфликтов и правовых споров. В этой связи Европейский Суд по правам человека, а затем и Конституционный Суд РФ пришли к выводу о существовании «принципа правовой определенности». Представляется целесообразным выяснить, является ли «принцип правовой определенности» принципом права или это явление неправовой природы, а также каковы его сущностные стороны.

В отечественной теории права существование принципа правовой определенности нашло определенную поддержку, однако у большинства авторов нет общего мнения о его сущностных проявлениях. Например, Е.А. Борисова считает, что содержание принципа правовой определенности заключается в соблюдении требования устойчивости окончательных судебных актов (принцип res judicata).[1] В.И. Анишина и Т.Н. Назаренко рассматривают указанный принцип как синоним термина «формальная определенность».[2] Наиболее широко принцип правовой определенности рассматривается Т.М. Пряхиной, утверждающей, что он «представляет собой совокупность дополняющих друг друга требований, которым должен отвечать текст закона, правил законотворческой деятельности и постулатов правоприменительной практики».[3]

По нашему мнению, вернее было бы говорить не о принципе правовой определенности, а об особом социальном явлении, имеющем свое развитие в ряде правовых принципов. В обоснование данного тезиса нам следует рассмотреть, что из себя представляет неопределенность в праве, как она проявляется и каковы средства ее преодоления.

Проблема неопределенности в праве наиболее рельефно проявляется на фоне формальной определенности права как одного из наиболее существенных его признаков. Согласно отечественной правовой доктрине, под формальной определенностью права понимается точное обозначение порождающих правовые последствия обстоятельств, точное определение участников и содержания правоотношений, запретов и санкций за их нарушение.[4]

Представляется, что возникновение неопределенности в праве напрямую связано с процессом толкования формально определенных абстрактных норм права, где на первый план выходит проблема субъективности толкования.

Известный итальянский правовед и философ Э. Бетти писал, что в акте толкования участвуют «интерпретатор как живой и мыслящий дух» и «дух, объективированный в смыслосодержащих формах», которые следует понимать сообразно их изначальному предназначению — отражению формообразующей воли автора текста.[5] Согласно философскому учению Г.-В. Гегеля, этим объективированным в смыслосодержащих формах источников права духом является «субстанциональная воля» общества, воплощающаяся в государственном строе и внутреннем государственном праве.[6]

Однако результат толкования права во многом зависит от «мыслящего духа» субъекта толкования, в котором отражены его нравственные ценности, субъективные цели и желания интерпретатора относительно результата толкования.

Как писал Г.-В. Гегель, человеческое самосознание — это «формальная воля, которая представляет собой процесс перевода субъективной цели в объективность через опосредование деятельности и некоторого средства».[7] Таким образом, если субъект толкования права закладывает в него достижение некоей своей субъективной цели, то акт толкования превращается в опосредующую деятельность по реализации целевой установки, а сам результат толкования права — в средство достижения субъективной цели интерпретатора, которая может быть далека от идеала «субстанциональной воли».

Иными словами, в зависимости от фактической цели интерпретатора, не фактические обстоятельства и цели подводятся им под норму права, а наоборот, норма права подводится им под субъективную цель. Производится наделение смыслом «толкуемой» нормы права, а не повторное конструирование ее смысла интерпретатором. Г.-В. Гегель отмечал, что толкование права в соответствии с субъективной целью зачастую приводит к превратному представлению о праве, к неправде, которая противоречит тому, что есть право в себе, является видимостью права, но не соответствует его сущности.[8]

Таким образом, ввиду свободного толкования права различными субъектами, имеющими зачастую взаимоисключающие интересы и требования к результатам толкования, неизбежно возникают конфликты интерпретации правовых предписаний и, как следствие, субъективная неопределенность в истинной сущности правового регулирования общественных отношений — неопределенность в праве.

Однако субъективная неопределенность в праве может возникнуть не только на почве субъективных причин возникновения неопределенности в праве при его толковании, но и в случае наличия некоторых объективных причин невозможности дать однозначный ответ относительно сущности права. К ним можно отнести изъяны нормативного правового регулирования общественных отношений, которые могут относиться как к нарушениям формальной определенности права, так и к общим изъянам правоприменения.

В данном случае можно говорить об объективных нарушениях ряда базовых принципов права, таких как принципы формальной определенности права, верховенства права, законности и устойчивости судебных актов (принцип res judicata). Указанные правовые принципы были фактически объединены ЕСПЧ, а затем и Конституционным Судом РФ в единый комплексный принцип правовой определенности, обоснованность конструирования которого, однако, дискуссионна.

Во-первых, спорной представляется практическая необходимость объединения уже существующих и признанных в отечественной правовой доктрине, законодательстве и правоприменительной практике принципов права в новый комплексный принцип.

Во-вторых, сложность и многогранность современного общества выражается в широком многообразии «коммуникативной практики» различных общественных отношений. Стабильность их осуществления необходима для воспроизводства соответствующего общества, его социального и культурного строя, а потому входит в круг его приоритетных задач.[9]

Таким образом, «принцип правовой определенности» представляется не столько явлением правовой природы, сколько особым социальным явлением, отражающим стабильность общественных отношений и имеющим свое дальнейшее развитие в ряде принципов права, направленных на обеспечение стабильности правового регулирования общественных отношений.

С практической точки зрения целесообразным представляется рассмотреть суть явления правовой определенности, как его видят ЕСПЧ и Конституционный Суд РФ, именуя «принципом» права.

Согласно правовой позиции Конституционного Суда РФ, отраженной в п. 9 Постановления от 5 февраля 2007 г. N 2-П, «общеправовой принцип правовой определенности предполагает стабильность правового регулирования и исполнимость вынесенных судебных решений». Кроме того, как неоднократно указывал Конституционный Суд, при осуществлении правового регулирования должен соблюдаться принцип поддержания доверия граждан к закону и действиям государства, предполагающий правовую определенность, сохранение разумной стабильности правового регулирования, недопустимость внесения произвольных изменений в действующую систему правовых норм и предсказуемость нормотворческой политики, с тем, чтобы участники соответствующих правоотношений могли в разумных пределах предвидеть последствия своего поведения и быть уверенными в неизменности своего официально признанного статуса, приобретенных прав, действенности их государственной защиты. [10]

Соответственно, требуется определить: при помощи каких правовых средств явление правовой определенности обеспечивает стабильность правового регулирования общественных отношений и каковы его сущностные стороны.

По нашему мнению, явление правовой определенности имеет, во-первых, свою формальную сторону (формальная определенность). Во-вторых, указанное явление имеет свою содержательную, материальную сторону, проявляясь в области непосредственного регулирования общественных отношений и правоприменения.

Согласно правовой позиции ЕСПЧ, выраженной в Постановлении по делу «Хасан и Чауш против Болгарии» от 26 октября 2000 г. и Постановлении по делу «Санди таймс» против Соединенного Королевства» от 26 апреля 1979 г., закон должен быть понятным и предсказуемым, он должен быть сформулирован с достаточной степенью ясности, позволяя гражданину предвидеть последствия, которые может повлечь определенное действие, и соответствующим образом регулировать свое поведение. Аналогичная позиция ЕСПЧ была выражена в постановлениях по иным делам.[11]

Конституционный Суд РФ в своем Постановлении от 14.04.2008 №7-П выдвигает правовую позицию, согласно которой «…из конституционных принципов правового государства, справедливости и равенства всех перед законом и судом вытекает обращенное к законодателю требование определенности, ясности, недвусмысленности правовой нормы и ее согласованности с системой действующего правового регулирования... принимаемые им законы должны быть определенными как по содержанию, так и по предмету, цели и объему действия, а правовые нормы – сформулированными с достаточной степенью точности, позволяющей гражданину сообразовывать с ними свое поведение, как запрещенное, так и дозволенное»[12]. Здесь имеется в виду именно требование к формальной определенности права, в частности, на это прямо указывает О.Э. Лейст.[13]

Однако следует вернуться к непосредственной теме нашего исследования. Как указывает Конституционный Суд РФ, неточность, неясность и неопределенность закона порождают возможность неоднозначного истолкования и, следовательно, произвольного его применения, что противоречит конституционным принципам равенства и справедливости, поскольку такое равенство может быть обеспечено лишь при условии единообразного понимания и толкования правовой нормы всеми правоприменителями, поскольку иное не может обеспечить ее единообразное применение, не исключает неограниченное усмотрение в правоприменительной практике и неизбежно ведет к произволу.[14]

Иными словами, формальная определенность права призвана обеспечить стабильность правового регулирования общественных отношений, проявляющуюся в единообразном понимании, толковании и применении права, что представляет собой реализацию материальной стороны явления правовой определенности.

Также следует учитывать, что ЕСПЧ исходит из широкого понимания права, включая в данное понятие не только законы и иные нормативно-правовые акты, но и устоявшуюся практику правоприменения, включая судебные решения, что характерно как для англосаксонской, так и для романо-германской правовой семьи. Согласно правовой позиции ЕСПЧ термин «закон» следует понимать в материальном, а не формальном смысле: он включает как писаное право, так и регулятивные меры, принятые компетентными распорядительными органами. С точки зрения ЕСПЧ, в сфере действия писаного права законом является действующий правовой акт, как он истолкован компетентными судебными органами.[15]

Исходя из этого, можно сделать вывод, что осуществление стабильности правового регулирования общественных отношений возможно только при единообразном понимании действующего права, другими словами, путем преодоления неопределенности в праве.

Одним из наиболее часто рассматриваемых в научной литературе проявлений явления правовой определенности является известный еще из римского права принцип устойчивости судебных актов – res judicata. Согласно правовой позиции ЕСПЧ, отраженной в п. 52 Постановления по делу «Рябых против Российской Федерации», «правовая определенность предполагает уважение принципа res judicata, то есть принципа недопустимости повторного рассмотрения однажды решенного дела... Полномочие вышестоящего суда по пересмотру дела должно осуществляться в целях исправления судебных ошибок, неправильного отправления правосудия, а не пересмотра по существу... Отступления от этого принципа оправданны, только когда являются обязательными в силу обстоятельств существенного и непреодолимого характера». Как указывает Конституционный Суд РФ в Постановлении от 19 марта 2010 года № 7-П, «по мнению Европейского Суда по правам человека, одним из основополагающих аспектов верховенства права является принцип правовой определенности, который среди прочего требует, чтобы в случаях вынесения судами окончательного решения по делу это решение не ставилось бы под сомнение»[16].

Представляется, что рассматриваемый в процессуальном праве принцип res judicata также имеет своей целью достижение стабильности правового регулирования общественных отношений; но уже не на уровне системы права в целом, а на локальном уровне конкретного правоотношения, в котором права и обязанности сторон устанавливаются судебным правоприменительным актом. При этом известная степень устойчивости судебного решения является, по сути, правовым средством для обеспечения стабильности правоотношения.

Подводя итог сказанному, сделаем следующие выводы.

Во-первых, «принцип правовой определенности» является особым социальным явлением, отражающим стабильность общественных отношений.

Во-вторых, явление правовой определенности находит свое отражение в ряде принципов права, направленных на обеспечение стабильности правового регулирования общественных отношений.

В-третьих, осуществление стабильности правового регулирования общественных отношений возможно только при единообразном понимании действующего права, другими словами, путем преодоления неопределенности в праве.



[1] Борисова Е.А. Апелляция, кассация, надзор по гражданским делам: Учебное пособие. М.: Норма: Инфра-М, 2013. С. 309.

[2] Анишина В.И., Назаренко Т.Н. Реализация принципа правовой определенности в российской судебной системе // Наука и образование: хозяйство и экономика; предпринимательство; право и управление. 2013. N 2. С. 40.

[3] Пряхина Т.М. Принцип правовой определенности: общая характеристика и нормативное содержание // Материалы Всероссийской научно-практической конференции «Правовые чтения на Большом Каретном — 2014», Москва, ВГУЮ (РПА Минюста России), 2015. С. 109.

[4] Лейст О.Э. Сущность права. Проблемы теории и философии права. М., 2002. С. 70.

[5] Бетти Э. Герменевтика как общая методология наук о духе. М., 2011. С. 23, 24, 30.

[6] Гегель Г.-В. Философия права. М., Ленинград, 1934. Т. VII.  С. 263, 269, 286, 299.

[7] Гегель Г.-В. Указ. соч. С. 38.

[8] Там же. С. 107-108.

[9]Агапов О.Д. Интерпретация как практика автопоэзиса человеческого бытия. Казань, 2009. С. 149, 157.

[10] Cм: Постановления Конституционного Суда РФ от 16 декабря 1997 года N 20-П, от 24 мая 2001 года N 8-П, от 19 июня 2002 года N 11-П, от 23 апреля 2004 года N 9-П//СПС «КонсультантПлюс».

[11] См.: Постановление ЕСПЧ от 26 октября 2000 "Дело "Хасан (Hasan) и Чауш (Chaush) против Болгарии" // СПС "КонсультантПлюс; Постановление ЕСПЧ от 28 июня 2007 "Дело "Шухардин (Shukhardin) против Российской Федерации" // СПС "КонсультантПлюс; Постановление ЕСПЧ от 26 апреля 1979 г. по делу "Санди таймс" против Соединенного Королевства" // СПС «Гарант».

[12] Постановление Конституционного Суда РФ от 14.04.2008 №7-П//СПС «КонсультантПлюс»

[13] Лейст О.Э. Указ. соч. С. 73.

[14] См.: Постановления Конституционного Суда РФ от 25 апреля 1995 года N 3-П, от 15 июля 1999 года N 11-П, от 13 декабря 2001 года N 16-П, от 11 ноября 2003 года N 16-П, от 17 июня 2004 года N 12-П, от 13.07.2010 № 15-П, от 17 октября 2012 №21-П.

[15] См.: Постановление ЕСПЧ от 10 ноября 2005 г.  по делу "Лейла Шахин против Турции» // СПС "КонсультантПлюс; Постановление ЕСПЧ от 24 апреля 1990 г. по делу "Крюслен против Франции" (Kruslin v. France) // СПС "КонсультантПлюс; Постановления ЕСПЧ от 15 ноября 1996 по делу "Кантони (Cantoni) против Франции" // СПС "КонсультантПлюс.

[16] Постановление Конституционного Суда РФ от 19 марта 2010 года № 7-П//СПС «КонсультантПлюс»

Последнее изменениеСуббота, 17 сентября 2016 17:06

Оставить комментарий